Владимир Кобрин

Где я встречусь с Робинзоном Крузо?

Статьи и интервью

Новейшая история отечественного кино. 1986—2000. Кино и контекст. Т. 2. СПб, 2001. (Ковалов О.)

Если бы в былые времена советскому зрителю попалась на глаза афиша с названиями фильмов Владимира Кобрина — Транспорт веществ через биологические мембраны, Перенос электрона в биологических системах, Биофизика ферментативных процессов - у него бы заранее скулы свело от скучищи, которую, надо думать, это кино навевает. «Обычные» просветительские фильмы дотошно разъясняли, скажем, нюансы условных рефлексов у подопытных собак или тонкости фотосинтеза. Фильмы В. К., помеченные тем же невозмутимым грифом «допущено в качестве учебного пособия», и в советские времена были вызывающе нефункциональны: тексты учебника режиссер подкладывал под изображение своенравное, самодостаточное, часто не имеющее ни малейшего отношения к т. н. «предмету».

Перенос электрона… иллюстрируют неистовые проезды по рассветной Москве, превращенной короткофокусной оптикой в бешено крутящийся арбуз. Теплоход в Молекулярной биофизике вылетает из шлюза, как из пращи, к водному горизонту, выгнутому дугой. Все здесь кишит, кипит, снует, переползает, плавится; телам не писаны правила гравитации, тесны рамки биологических видов, а из законов физики признается лишь теория относительности: металл реет, воздух тверд, волны, вскипая у берега, мчат вспять, огонь животворно рождает предметы, тут же начинающие сами собой скакать и двигаться. Материя, словно из каприза, принимает на миг ту или иную случайную форму.

Художника может питать мифология общечеловеческая (религиозные или богоборческие мотивы) либо мифология социальная, основанная на массовых воззрениях, политических клише. Редчайший случай — личная, «карманная» мифология, когда художник обживает вселенную, рожденную его индивидуальной образностью. В. К. выстроил мир личных мифологем.

Его персональная мифология тотальна. Его фильмы — каскад изысканных метафизических натюрмортов из причудливо сплавленных объектов: камня, книги, костра, часов, муляжной маски. Предметы в его фильмах, как в «немой комической», часто используются не по назначению. Точно так же «не по назначению» режиссер использует трюки, забавлявшие еще публику первых синематографов: «обратная съемка» и ускоренное движение лишены здесь комического начала — они рождают поэтичные или метафизичные кадры.

В перестройку для В. К. по сути ничего не переменилось — разве только отброшен был «научно-популярный» камуфляж. Сжатая пружина — выстрелила.

Персонаж фильма Homo paradoksum похож не на страдающего «маленького человека», а на инфантильного агрессора — представителя племени даже не «хомо…», а «хамо советикус». В. К. покидает обжитое им пространство визуальной метафизики и вступает на территорию социальной сатиры. Казалось бы, его разоблачительный пафос будет звучать в унисон идеям перестройки, но в фильме «обезьянки», облачившись в одежды каратистов, фехтуют швабрами, то и дело меняясь местами. Образ перемен прозрачен: кто был рабом, тот стал хозяином, и наоборот. Самоорганизация биологических процессов, не обращаясь впрямую к реалиям истории, дает ее чувственный срез. В избе-бараке, на дощатом столе, раскручивается жуткая «рулетка»: по кругу разложены любительские фотокарточки из семейного альбома, и свеча, вращаясь, то и дело останавливается — цепко и уверенно «выбирает» ту или иную. Стрелка компаса, сооруженного из ржавой консервной банки, мечется вслепую, всякий раз с отчаянием утыкаясь в никуда. Истлело прошлое, но вместе с ним истлело и будущее. Невесть кому — отчаянно трезвонит телефон, укрепленный на крыше дома заброшенного поселка; невесть для кого — разгораются малиновые уголья в чугунном утюге; по столам опустевших жилищ — невесть зачем колесят заводные игрушки, расшалившиеся без сгинувших хозяев. Мизантроп В. К. словно вопреки себе признает, что мир без людей трагичен: о том нашептали ему неприкаянные вещи, тоскующие по живым рукам хозяев. В Последнем сне Анатолия Васильевича мелькают жуткие снимки самоубийц из учебников криминалистики; потухшие печи котельных, напоминающие газовые камеры; трепещущая на ветке телогрейка с лагерным номером; раскачивающаяся петля из грубой веревки; ржавые остовы затопленных кораблей; бездумно и бешено снующие толпы… В фонограмме — смесь лязга и скрежета, стука вагонных колес, обрывков советских песен, жгучего танго со старой шипящей пластинки, реквиема Моцарта… Так воссоздается внутренний мир человека, чудом выползшего из-под колеса советской истории.

Абсолютно из ничего — один из последних фильмов В. К. и, пожалуй, самый неожиданный. Постскриптум к Homo paradoksum, по смыслу — полная ему противоположность. Раздумьям о природе человека предается Семен Семеныч, мирный провинциальный философ. Он часто смотрит на луну, встающую над огородами, и даже видит на ней однажды, как в круглом зеркальце, отражение своей благодушной физиономии. Его улыбка, светящаяся на лунном диске, напоминает улыбку знаменитого чеширского кота. Музыкальный лейтмотив Огней большого города, который прежде звучал в фильмах В. К. исключительно в саркастическом ключе, здесь, кажется, существует в своем праве — как гимн наивной и нежной душе «маленького человека».
Навигация:

Главная
Фильмография
Статьи и интервью
Воспоминания
Призы и награды
Фотографии
Книги
Ссылки

О сайте
О Владимире Кобрине (2010)
Артём Лоенко, email: artyom.loenko@mac.com