Товарищ ljghbdtn пополнил видеотеку фильмов Владимира Кобрина на YouTube следующими фильмами:

• Первичные фотобиологические процессы (1988)

• Перенос электрона в биологических системах (1987)

• Молекулярная биофизика (1986)

• Регуляция биологических процессов (1985)

• Явление радиоактивности (1977)

в ближайшее время, фильмы будут добавлены в раздел Фильмография на сайте.

так же появилась биографическая зарисовка “Владимир Кобрин. Светящийся след.”:

Наш гость Луиза Тележко — режиссер-документалист, автор первых программ о Владимире Кобрине на телевидении, расскажет о “О свете и тени, о жизни и смерти” в творчестве и судьбе непонятого до сих пор режиссера Владимира Кобрина.

Творческое наследие Кобрина – одна из загадок современного кинематографа. На Западе Кобрина называли концептуалистом, основателем русского авангарда в научном кино. Он отнесся холодно и к славе, и к равнодушию соотечественников. Даже его коллег пугали сложный экранный мир и дерзкая, парадоксальная мысль режиссера. Единомышленников находилось немного. Попытки серьезных исследований творчества Кобрина замечены уже после его смерти. Он был художником, теоретиком и мастеровым. И слава Богу. Ведь ему предстояло разработать, создать эстетику, язык и технологию кино, которое впоследствии назовут «кобринским».

Facebook, Vkontakte, Все свободны.

Как добраться

Я благодарен Вам за то благородное дело, которое вы делаете – восстанавливаете по крупицам память о великом человеке и моём учителе Владимире Кобрине. Меня зовут Сергей Карпухин – я из первого призыва “кобринцев”. Поэтому, когда я натолкнулся в интернете на более менее систематизированный материал о Владимире Михайловиче, был этому очень рад. В сноске на сайте Вы написали о том, что приветствуете дополнительный материал, поэтому я решил послать Вам мои воспоминания об учёбе и работе под руководством Мастера. Я их вывесил на своём сайте, но если они вас устроят, буду рад увидеть их и на Вашем сайте. Я внимательно и с интересом прочитал все ваши материалы, и обнаружил только одну неточность. Как ни странно она касается именно того фильма, в котором я работал с Мастером в качестве режиссёра-дипломника – это “Групповой портрет в натюрморте”. В титрах две неточности: 1. Сценарий написал Леонид Тарнорудер и никто другой. 2. Я как режиссёр-дипломник в титрах стою третьим и надеюсь не формально. Артём, буду Вам благодарен, если Вы учтёте мои замечания, и вдвойне благодарен, если опубликуете мои воспоминания, которые являются, по сути, признанием сыновней любви к Владимиру Михайловичу, и преклонением перед Мастером. С уважением, Сергей Карпухин.

P.S. Правки внесены. Воспоминания в продолжении. (Артём Лоенко)

Кобрин. Рядом с Мастером

Летом 1991 года, в дни проведения Московского Международного кинофестиваля, я, практически одновременно, увидел три фильма, которые перевернули моё сознание и развернули мою жизнь на 180 градусов. Кажется в мае, в кинотеатре «Новороссийск» проходил премьерный показ фильма Владимира Кобрина «Последний сон Анатолия Васильевича». Я не шёл на него специально. Как и всё в этой жизни, (если ты, конечно, принимаешь Теорию хаоса), многие вещи происходят случайно. Только эти случайности, выстраиваясь в определённые цепочки, предопределяют закономерность нашей судьбы. Итак, совершенно случайно и «совершенно иногда», я проходил мимо кинотеатра «Новороссийск», что возле Курского вокзала. Не сказать, что я до этого момента был чужд искусству кинематографа. Уже тогда мои усердные занятия на разнообразных поприщах потихоньку выводили меня на поиски синтетических решений между изобразительным искусством, только зарождавшейся компьютерной графикой и архитектурой. К тому же я серьёзно увлёкся философией, что ни мало мне помогало воспринимать искусство, как плод синтетических усилий. Кинематограф лежал где- то по середине, и сладкогласными звуками сирен, звал меня в любовники, как абсолютно синтетическое искусство. Надо сказать, что уже тогда «светоносная темь» кинозала притягивала меня своими осязаемыми чуть ли не телесно, вибрациями эстетических переживаний. В наше время «пластмассового кино» и «пластиковой режиссуры» с его Долби (долбанутым) звуком такие ощущения испытать уже практически не реально. И вот, я сижу в сладостной тёмноте кинозала. Зажигается свет экрана и со всей мощью, на какую только способно настоящее искусство на тебя наваливается сама жизнь. Здравствуйте Анатолий Васильевич! Мы с вами знакомы! Фильм, сделанный вне какой- либо эстетики и жанра, вызвал сразу же странные ощущения, но при этом захватил с первых же минут. Сюжет рассказывался странным, доселе незнакомым мне метафорическим языком, но при этом складывался в трогательную историю маленького человека. Вдруг, ты начинаешь понимать, что этот, уже почти опустившийся человечек сидит во мне, в тебе, во всех нас! Рассказывать, что такое Кобринский кинематограф, пересказывать, как это сделано, практически бессмысленно, как бессмысленно переводить поэзию в математические формулы. Кобринский кинематограф нужно смотреть. В общем, я благодарен тому случаю, который привёл меня тогда в темноту именно этого кинозала. Вышел я оттуда раздавленный и потрясенный. Первый раз я испытал это благостное чувство только однажды, после просмотра фильма Ларисы Шепитько «Восхождение». И потом, ещё несколько раз, я испытывал это же чувство от фильмов Феллини, Бергмана, Абуладзе, (в этот ряд также нужно вставить Джейн Кэмпион с её «Пианино», Марселя Карне – «Дети райка», и ещё несколько фильмов). Удивительно то, что Кобринский кинематограф, в моём восприятии, с его достаточно формальным языком, становится на один уровень с самыми выдающимися фильмами и достигает тех же духовных высот, а метафизической точностью даже превосходит некоторые из них.

Потрясённый, выйдя из зала, я пока не знал, что делать с этим богатством. А уже через месяц я испытал такой же катарсис, посмотрев на Московском кинофестивале ещё 2 фильма, после чего я стал догадываться, что без кинематографа я больше жить не смогу. Тогда в разнообразной фестивальной программе я выбрал фильмы, идущие сразу же друг за другом – это «И корабль плывет» Феллини и «Покаяние» Тенгиза Абуладзе. Сначала я посмотрел «Корабль». Кинематограф Феллини и так занимал в моей жизни много места, но после того, как я увидел фильм «И корабль плывёт» я понял, что этот человек достиг абсолютных вершин. Его кинематограф сублимировал всё самое лучшее, из того, что создало человечество в культуре за многие века, так что его фильмы теперь можно было бы запускать в космос наряду с наивысшими достижениями, как отчёт о проделанной работе человечества. Мне могут возразить, назвав огромное количество режиссёров и фильмов начиная с Фрица Ланга и заканчивая Тарковским. Да это так. Я видел их, и я тоже ими восхищался. Но мир Феллини – это отдельное, и абсолютное выражение идеи кинематографа – мир кончится, а Феллини останется!

Когда режиссёр рассказывает хорошо истории, в этом нет ничего плохого – на то он и профессионал. Хуже, когда режиссёр пытается не рассказывать историю, а самовыразиться – это профессионал без чувства вкуса, а порой и без Бога в голове. Такой кинематограф уже заполонил все экраны. Честь и хвала тем режиссёрам, которые самовыражаясь, ещё могут при этом рассказывать хорошо и истории. Как правило, это высшие достижения кинематографа. И абсолютные гении те, кто создают свои миры, не конструируя их, а проживая жизнь в этих мирах. Их мало, катастрофически мало, и один из них – это Феллини. «Корабль» поразил ещё тем, что Феллини выстраивал свой мир и саму реальность минимальными средствами из того, что в пределах досягаемости. Кстати это характерная черта, присущая и «кобринскому» кинематографу – создавать миры из подручных средств – это был его конёк! Когда то, на фильме «Шаги в никуда», когда я запорол съёмки доверенного мне кадра, он произнёс фразу, которая может служить ориентиром для профессионала: «Совсем не обязательно ехать в Нью-Йорк, чтобы отснять кусочек асфальта с прорастающей травой». В «Корабле» Феллини довёл этот тезис до абсолюта – на фоне картонных декораций он выстраивал полноценный мир с богатейшим разнообразием нюансов чувств и эмоций. Этот мир не нуждался в подтверждении реальности из мира реальности. Это было фантастическое зрелище! Если «Корабль» меня унёс в какие-то заоблачные выси, то следующий фильм, который я посмотрел в этот день – «Покаяние» Тенгиза Абуладзе – поверг меня в шок, низверг и вдавил в самую землю по самое горло, как это сделали с героями картины. Не буду даже пытаться оценивать его с точки зрения кинематографа – какие-то киноведческие оценки конечно же возможны, но мне кажется, они лишни, потому что фильм «Покаяние» это просто феномен самой жизни, как акт личного и всеобщего покаяния. Абуладзе великий человек!

Итак, поздно вечером, выйдя из кинотеатра «Россия», я почувствовал такой заряд энергии, что он до сих пор определяет вектор моего движения! Опять-таки, тогда ещё было совсем непонятно, что мне делать со всем этим богатством. Но, как проведение, ещё через месяц, о чудо! по телевидению начинается показ ретроспективы фильмов Кобрина и объявляют, о том, что он набирает режиссёрский курс. Про себя я решил, если я когда-нибудь буду учиться искусству кино, то только у Кобрина. Такое решение было обусловлено моим стремлением искать синтетические пути в искусстве. И, если, кино само по себе синтетично, то Кобрин- просто абсолют в выражении этой синтетичности.

В тот год я вёл один архитектурно- дизайнерский объект на Украине и параллельно учился В МАРХИ на ФПК градостроительства, разрабатывая Архитектурно- дизайнерский проект реконструкции Автозаводской улицы в Москве. В сентябре я подал документы в аспирантуру, в Научно исследовательский институт архитектуры и градостроительства. К тому же, я уже начал разрабатывать свою философию, которая оформилась в философский трактат «Абсолютная Бесконечность» и в этом же сентябре, меня с моей работой, пригласили на философские инновационные игры под эгидой философского общества «Апейрон» и 1 ТВ канала, от чего я не смог отказаться. Там я познакомился с Алексеем Козыревым, тогда ещё студентом философского ф-та МГУ, а сейчас, зам. декана этого ф-та. Мы подружились, и вместе с ним взяли первую премию. Весёлое было времечко! И вот там, я уже окончательно понял, что жить дальше без кинематографа не смогу. К тому времени набор в мастерскую Кобрина был давно уже завершён. Но я всё равно решил попытать счастья и обратится к самому Мастеру, в надежде хоть каким-то образом прикоснуться к его кинематографу. На что я рассчитывал – не знаю, но провидение меня вело. Как потом оказалось, таких охотников как я, было немало. Раздобыв где-то контакты, я пришёл на студию «ЦЕНТРНАУЧФИЛЬМ» в мастерскую самого Кобрина. Разговор проходил в затемнённом от дневного света помещении, что придавало в моих глазах нашему общению некоторый оттенок мистичности и даже трагичности. И Кобрин действительно поначалу поверг меня в шок. После того как я познакомил его со своим творчеством, он сказал, что не возьмёт меня. На вопрос «почему?», он вполне доброжелательно ответил: «Зачем тебе кино? У тебя уже всё есть – ты мастер. Через два дня ты от нас сбежишь. Да и потом, денег на кино в этой стране просто нет». (А это был 1991 г. – начало кинематографического безвременья!). Я готов был провалиться на месте со всеми своими работами. Дальше, наверное, я нёс какую-нибудь ахинею, но, вероятно, какими-то словами я сумел достучаться до Кобрина и снова – чудо! Он сказал, что он набирает вторую мастерскую (какой-то богатый казахский чудак выделил средства на дополнительную мастерскую) и я могу прийти туда и попробовать силы. Как оказалось, таких больных как я набралось ещё человек двадцать. И вот, я – в мастерской и учусь у самого великого Кобрина! Надо сказать, что когда не было Мастера, это был обычный учебный процесс, но стоило ему появится, и учёба превращалась в школу жизни. Это был всеобщий праздник! Он приходил, отсматривал наш учебный материал, делая по ходу замечания, но главное начиналось, когда он садился в центр группы студентов и просто говорил с нами «за жизнь». Говорить он умел. Есть такие люди, речь которых льётся плавно и легко. Кобрин был не из таких. Кроме уменья говорить , кроме точных и правильных оборотов, он обладал ещё какой то мудростью, которая поднимала его над всеми нами. Он не общался с нами как Гуру с учениками, но я точно знаю, что его таковым воспринимали многие. Поэтому все кто с ним общался, в независимости от возраста, чувствовали в нём нечто отеческое, на что можно было основательно опереться. Помимо всего прочего, он обладал настоящим философским мышлением, не в плане формального философствования, а в глубоком смысле метафизического мышления. Он был настоящий метафизик, в смысле глубочайшего проникновения в суть предмета и суть человеческих отношений. Его кинематограф это тоже суть проявление его метафизического мышления.

В те тяжёлые девяностые, когда рушилось государство, рушился кинематограф и всё вокруг, Кобрин взвалил на себя ношу и взял ответственность за 30 человек, у которых не было никаких перспектив найти далее хоть какую-нибудь работу по специальности. Его квартира стала гостеприимным домом для всех студентов и вскоре обе мастерские постепенно переместились туда, причём не в переносном смысле, а буквально. Сейчас об этом периоде нашей жизни в славной когорте «кобринцев» ходят легенды. Обычная двухкомнатная квартира Мастера, где вообще-то проживала семья из 4 человек, довольно быстро превратилась в студию, где проходил настоящий полноценный кинематографический процесс, со всеми вытекающими из этого последствиями. Двери не закрывались никогда. Ежедневно здесь бывали поочерёдно почти все ученики Кобрина, а иногда и все вместе сразу, и жизнь продолжалась до самой поздней ночи. А помимо учеников, узнавая об этой кинематографической «Мекке» приходили, заходили, забегали, и кинематографисты, и учёные, и новые люди, жаждущие прикоснуться к Кобринскому кинематографу. Через некоторое время квартира Кобрина стала напоминать «Ноев ковчег» плывущий по волнам кинематографического безвременья. Честно признаться, в то время, я, да, наверное, и многие, не чувствовали, какой груз на себя взвалил Кобрин и его жена Оля. Сейчас, когда многие из нас, обзавелись своими семьями и хлебнули лиха, мы стали понимать – что это было, и каким напряжением сил давалось. Что значило, например, для Оли, просто даже накормить всю эту ораву, не говоря уже о многом другом. И это во времена когда, впору было сушить сухари. Конечно, каждый, кто что мог, нес к общему столу, но это не снимало других трудностей для семьи Кобрина, в связи с такой невообразимой текучей жизнью. Ну, представьте, что вы плывёте не на «Ноевом ковчеге», а в переполненной аварийной шлюпке затонувшего «Титаника». Ощущения хорошие, но экстремальные! Так что то, что мы спаслись и даже немножко живы, низкий поклон за это, прежде всего Оле, и, конечно же, нашему капитану Владимиру Михайловичу Кобрину – пусть земля ему будет пухом. Кобрина сейчас с нами нет, но я уверен, каждый, кто хоть раз соприкоснулся с этим человеком, с благодарностью вспомнит эти мгновения, часы, месяцы, а кому повезло и годы, проведенные вместе с ним. Для них и для меня он всегда остаётся живой! Я всегда ощущаю его присутствие и сыновнюю любовь к нему. Здравствуйте Владимир Михайлович!

У каждого – « свой Кобрин» и каждый вспомнит свою историю, связанную с ним. Мне повезло, может даже больше, чем другим. Начиная с 1992 года, я достаточно плотно общался с Мастером, бывая в его квартире практически каждый день и до самого окончания учёбы. Вначале мои походы к Кобрину, как и у многих, были не регулярными. В какое-то время у меня появилась возможность бывать у него чаще и помогать в делах по организации его домашней студии. К тому времени, из постоянных его помощников, там была вся съёмочная группа: операторы Валера Иванов и Михаил Камионский, художник Слава Бузков, приходящие компьютерщики, Николай Цибин и Игорь Топунов, из студентов – Коля Широкий. В какой-то момент Кобрин сам мне предложил включиться в этот процесс более активно, и с тех пор я стал приходить к нему ежедневно. А начиная с зимы, уже в дипломный период, я приезжал к нему как на работу, каждый день, с утра и до позднего вечера. Это было связано с работой над фильмом «Групповой портрет в натюрморте», в котором он предложил мне участвовать в качестве режиссёра –дипломника. Надо сказать, что у меня уже был небольшой опыт работы с Кобриным, в рамках учебного процесса в его фильмах «Шаги в никуда» и «Апокриф», но это была спонтанная, ни к чему не обязывающая работа. Здесь же мне предстояло полностью погрузиться в «кобринский» кинематограф, к тому же с определённой долей ответственности за конечный результат. Леонид Тарнорудер написал прекрасный символический сценарий, который предстояло перевести на язык кинематографа. Как правило, Кобрин никогда при съёмках фильма не заморачивался следованием тексту, ища адекватные образные решения. И это правильно. Надо вживаться в предложенные образы, но во время съёмок напрочь забывать об их существовании и делать своё кино, иначе есть риск, в результате получить, не живое, а концептуальное искусство. Как правило, слабые режиссёры и попадаются в эту ловушку. В попытке остановить и зафиксировать саму жизнь они расписывают эпизоды и действие на минуты, секунды, и не понимают, что они фиксируют только свои концепты, но не саму жизнь. А жизнь идёт дальше! Сильный же режиссёр следует за жизнью в её полноте и живом процессе, и знает, что где то в глубинах нашего метафизического сознания, любые предметы живого процесса сплетутся обязательно с забытыми и отринутыми образами, и включится внутренний экран, на который будет спроецирован живой фильм с изначальным эстетически-образным содержанием. У Владимира Кобрина лучшие фильмы – живые!

Можно было не сомневаться, что и на этот раз всё будет также. Но, соблюдая формальности, Кобрин поручил мне написать режиссёрский сценарий. Для меня это был хороший опыт написания бессюжетного сценария со своей логикой внутреннего действия. В результате получилось ещё одно кино, некоторые ходы, которого прижились в третьем кино, в том, котороё смотрит зритель. Когда начались съёмки, всё было как обычно: сценарии были забыты, и вся группа занялась (опять-таки, в буквальном смысле из подручных средств) поисками и оттачиванием образов. Сейчас мало кто поверит, что среда и наполнение этого фильма были сделаны на 480 IBM компьютере, на допотопной советской технике и на советской плёнке, с вещами, найденными на «чердаках и помойках» и долепленных детским пластилином. Но результат, кажется, получился достойным, и фильм заслуженно получил Премию «НИКА», как лучший научно- популярный фильм года, (хотя научно-популярным его назвать можно с большой натяжкой). Получился прекрасный метафизический фильм о внутренних противоречиях, раздирающих сознание человека, о его глубинных фобиях, страхах и комплексах. О том, что миры мертвых и живых пересекаются, влияют друг на друга и не отпускают друг друга. Вот такая прекрасная метафизическая мысль о единстве всего Сущего. А если это так, то Господь помогал нам и присутствовал там!

Я глубоко убежден, что кинематограф Кобрина, также как и кинематограф Феллини, Бергмана, Тарковского и иже с ними, будет востребован, пока существует человеческое сознание, именно по причине своей метафизичности и потому, что само сознание, по своей природе – метафизично.

Я с благодарностью вспоминаю годы, проведённые в мастерской Владимира Кобрина. Учёба и близкое общение с ним научили меня многому. Конечно, как и в любой сложной ситуации общего дела, были свои трудности в общении и взаимопонимании, которые, подчас мешали работе. Были моменты, когда мы говорили друг другу нелицеприятные вещи. Но были моменты, когда мы и обнимались. В общем, всё как в обычной жизни. Я благодарен Кобрину за то, что у него хватило терпения выносить мой непростой характер. Время, проведённое рядом с ним, сформировало меня как режиссёра и, безусловно, как человека, и дало тот творческий задел, которым я до сих пор подпитываюсь. Сейчас я уже вплотную подступаюсь к тем темам, которые были задуманы, когда я находился под крылышком Мастера. Это, прежде всего фильм о Сальвадоре Дали «Последний вздох Сальвадора Дали» и фильм по Лескову «Соборяне». Спасибо Вам Владимир Михайлович! Аминь!

2011 г.

Показ

…

Пока выдалась пауза в работе, немного еще расскажу об, на мой взгляд, интересном процессе в ходе работы в команде Кобрина.

Владимир очень любил джаз, и его шкаф с пластинками был всегда центром притяжения любого гостя студии. Но кроме чисто эстетического и колекционного интереса пластинки представляли творческую ценность для создателей кино. Музыка звучала в студии постоянно, когда не требовалось обеспечить тишину. Такой “фон” как-то настраивал всех работающих на единый лад и все получаемое изображение и моделируемый антураж было “хорошо темперированно”. Почти магический эффект этой темперации мы наблюдали всегда при сведении изображения и звука. Например, для “больших” работ, тот же “Групповой портрет в натюрморте”, музыка писалась отдельно, без наблюдения за визуальным материалом. А визуальный ряд готовился, соответственно, без “знакомства с музыкой. И вот, когда изображение готово, и музыканты приносят кассету с музыкой, все участники собираются в комнате-мастерской и одновременно запускают две, казалось бы, независимые проекции сознания – визуальную и звуковую. И тут является чудо – мы видели кино в том виде, в котором его теперь видят любители фильмов Кобрина. Естественно кое-что сводилось и “шлифовалось”, но “тело кино” не изменялось. Иногда мне казалось, что к концу работы над тем или иным фильмом, передачей ли рекламным роликом, все участики погружались в тревожное состояние ожидания – поизойдет ли чудо вновь? И каждый раз – о чудо, звук “лег” на изображение… или наоборот изображение на звук… На самом деле Владимир объяснял этот феномен гораздо проще – есть поле жизни, и если все правильно делать (или стараться делать), то гармония всегда пробъется, а джаз и классическая музыка – это самые гармоничные камертоны.

Вот как-то так. Мне пора вернуться к работе, если что-то еще вспомню, достойное приданию огласке – напишу.

С уважением,
Николай Цибин.

Меня зовут Николай Цибин, и мое имя Вы можете найти в некоторых работах уважаемого Владимира Кобрина.
Теперь, когда, мы немного познакомились, я хочу во-первых поблагодарить Вас за то, что Вы создали и поддерживаете сайт о Владимире Михайловиче, а во-вторых, я хочу высказать некоторые свои мысли и воспоминания о периоде моей работы в команде Кобрина. Не уверен, что кому-то это интересно, но у любой легенды должны быть и объективные детали…

Для начала, если интересно, я предлагаю Вам ссылку на указатель того места, где собственно жил и работал Владимир Кобрин, на улице Амундсена. Иначе говоря “в конце дома десять, первый этаж, на лестничной площадке правая квартира”.
Квартира состояла из двух комнат, одна – детская, вторая – была превращена в студию. Упоминавшаяся Михаилом Камионским двух-этажная кровать, была единственным личным местом Владимира Михайловича и Ольги, т.к. по остальной части все бывавшие в доме, перемещались безо всяких ограничений. В период моей работы в группе, под этой кроватью располагался компьютер и диван на котором (обычно) я работал вальяжно развалившись (у меня больная спина и сидеть долго я не мог). Там же находилась магнитофонная дека и усилитель AKAI, и цифровой Бетакам SONY-2000, благодаря которому мы могли делать передачу “Век кино” (в первую очередь). Куплен Бетакам был на деньги компании “Союзконтракт” (известную по “Ножкам Буша” и “Херши”), которая выступала спонсором цикла передач к 100-летию кино. Мульт-станок, для пересъемки на пленку компьютерного изображения находился у левой стены, ближе к окну, а у правой стены был огромный проекционный телевизор, то ли Panasonic, то ли Pioner, марку не помню. Между телевизором и кроватью, по правой стене, был установлен монтажный стол собранный небезызвестным мастером Пахаленко (про него Николай Широкий уже говорил). Стоит отметить еще одну, заметную деталь, наличие полноформатного (35-мм) кинопроектора, стоящего рядом с кроватью, почти в центре комнаты. Но главное, что все остальное пространство было заполнено теми самыми “деталями”, которые заставляют всматриваться в кадры фильмов Владимира Михайловича. Я подчеркиваю, не “смотреть фильмы”, а “всматриваться в кадры”. Владимир Кобрин частенько обращал наше внимание, при подготовке сцен для съемок, и при создании компьютерных сцен, на второй план, на детали. Стоит упомянуть, что за отсутствие “пыли”, “живой ткани связывающей все и вся” Владимир Михайлович недолюбливал компьютеры. Синтетическое изображение, сочетающее традиционную съемку и компьютерную графику, в тот момент занимало его не менее, чем размышления о жизни. В некотором роде, своими фильмами он рассказывал ЧТО он ЖИВЕТ (в смысле переживает, но именно “живет”, но не “переживает”, мне так кажется). При появлении компьютерного изображения он, видимо, ощутив возможность “фальшивить” (создавать иллюзию) начал искать свое отношение к новому способу повествования ЖИЗНИ. Это повествование жизни, на мой взгляд, и заставляет многих смотреть и пересматривать его фильмы. Хотя сказать, что это только его фильмы – не совсем корректно. Все мы в группе создавали фильмы и передачи, мы “рассказывали” свои мысли, чувства, переживания, но он как режиссер “укладывал” их в повествование. Безусловно это были его повести, но частички каждого из участников творческого процесса есть в созданных фильмах.
Зачем собственно я Вам это рассказываю, наверное чтобы немного пополнить Ваши знания о Владимире Кобрине, а так же, пусть и не ему лично, но сказать, что я помню о периоде нашего совместного творчества и мне действительно жаль, что мы разошлись в некоторых взглядах, которые привели нас к разрыву отношений. Как говорила Татьяна Щедрина (постоянный директор наших картин): Два козла упертых – каждый уперся и ничего видеть вокруг себя не хочет, а работать-то кто будет….

С уважением,
Николай Цибин.

Так вышло, что мне часто пишут люди, которые работали с Кобриным, были знакомы или которым есть что сказать. И чтобы эта толика информации не пропадала, я взял за правило спрашивать разрешение на публикацию писем этих людей и буду их выкладывать здесь.