Владимир Кобрин

Где я встречусь с Робинзоном Крузо?

Воспоминания

«Он нес в себе тайну – дар избранных». Юрий Норштейн

Был как-то вечер фильмов Кобрина в Музее кино. Мать честная! Чего я только не увидел. В какой-то старой деревне происходили аномальные явления. Время двигалось вспять, вбок; оно катилось через старые полуразрушенные избы, крутилось чертовым огненным колесом. Летящее время надувало сети, раскинутые Кобриным. Он ловил время, как бабочку, – в сачок. Предполагаю, что Володя мог и воду черпать решетом.

Я попал в какой-то совершенно иной мир. Хотя, казалось бы, для мультипликатора ничто не может быть неожиданным. Наше искусство все построено на фантазии, во всяком случае, фантастический момент всегда присутствует, но я увидел здесь фантазию в реальной материи. В кино это чрезвычайно сложно сделать.

Познакомились мы с ним на ходу, как это всегда и бывает, но опять же нам не нужно было предварительно о чем-то разговаривать или друг перед другом пританцовывать в реверансах, мы уже знали друг друга. Поскольку в конце концов, как сказал Пушкин – слова поэта суть его дела.

Вообще я так представляю себе, Володя в своих фильмах, по существу, пытался найти какую-то тончайшую материю, которая не относится к области физической. Она выходит за пределы, и в то же время он хотел сделать ее видимой, ощущаемой.

Наверное, когда пропала возможность выездов и съемок на натуре, поскольку просто денег на это не давали, он и увлекся компьютером, и настолько, что буквально опутал себя проводами. Когда мы разговаривали с ним по телефону, я говорил: «Ты, по-моему, отдаляешься от своей квартиры не далее натянутого провода. Дальше чувствуешь давление и возвращаешься». Он отвечал: «Совершенно верно». Он никуда из квартиры своей не выходил, там была его жизнь и его тайна.

По телефону мне буквально взахлеб рассказывал о свойствах компьютера, о том, что это все – непознанная область, равно как и пленка – непознанная область. Он говорил о вещах, переговоренных с Сашей Жуковским, но по иному, сходному поводу; о таких тонких свойствах пленки, которые, конечно, действовали на мое воображение. «Ты даже не понимаешь, какая там тайна заложена!» Вот, говорит, представь себе пленку. Просто кинопленку, непроявленную, в кинокамере. Ты засветил каким-то изображением всего лишь часть этого кадрика. Так ты думаешь, что у тебя засветилась только вот эта часть? Ничего подобного. В движение пришли все частички по всей площади кадра. Достаточно какого-то толчка, и это все начинает двигаться, и ты получаешь то, что не видишь в окуляр. Свет распространяется по всей плоскости эмульсии. Меня эта мысль поразила, потому что это абсолютно сходится с феноменом художественного произведения. Ну, предположим, живописного. Потому что существует такое понятие, оно и в поэзии, естественно, и в живописи существует: часть вместо целого. Собственно, феномен искусства – это и есть часть вместо целого. Потому что, если бы не было этого, нам не нужно было бы заниматься искусством, поскольку все остальное – это чистая фотография материального мира и мы только будем иметь еще один материальный мир, что бессмысленно само по себе. А вот когда часть становится хранилищем всего этого огромного мира, когда происходит это, и ты, пройдя рациональный путь, попадаешь вдруг в это пространство, в область, условно говоря, Творца, в этот момент ты становишься художником.

У нас были длительные телефонные разговоры, но встреча у него в квартире, к сожалению, была лишь одна. Я ему позвонил и сказал: «Володь, можешь ли ты мне посоветовать, а может быть, взять на себя работу, которую, как мне кажется, на компьютере было бы сделать проще, чем заниматься здесь чисто мультипликационными всякими изысками?» Вообще я не то что бы противник, но не принимаю всю ту мертвость, которая исходит из компьютера. Хотя понятно, что в этой мертвости виновны прежде всего сидящие за компьютером, поскольку, они или многие из них, не обладая чувством художественной меры и просто будучи необразованными людьми в изобразительном искусстве, и вообще в гуманитарных науках, облокотившись на компьютер, зная его феерические возможности, абсолютно почти безграничные, пользуются этим автоматически и, покоряясь, двигаются в том направлении, которое указывает им компьютер, совершенно не внося в изображение ни своей чувственной энергии, ни мысли, ни ума. И в результате мы получаем палеатив, которым можно даже восхищаться некоторое время или которому можно удивиться, как фокусу, но, когда ты этот фокус разгадаешь, он уже перестает иметь ценность. Если в рисовании сегодня трудно представить, чтобы человек, не умеющий даже рисовать, новичок, довел бы себя до такой степени заносчивости, что решил, что он художник – тут все-таки надо обладать ремеслом, – то в компьютере достаточно обладать некоторыми техническими познаниями, чтобы создать видимость, что ты умеешь еще и творить искусство.

Могу себе также представить, как ухмыляется эта сволочь своим наркотическим, словно в глицерине, глазом тому, кто сидит перед экраном. Главное, что понимал Володя: нельзя выдавать техническое обеспечение за свое творчество, а ведь именно это чаще всего происходит. Компьютер стал активным проводником посредственности. Но этот пассаж не грозил Кобрину.

Я думаю, что Кобрин пришел к такому моменту, когда сама материя для выражения мысли становилась грубой и непосильной для его тончайшего сознания. Но в этом случае существует несколько путей расщепления этой материи. Вообще, по существу, ведь искусство и строится на расщеплении материи. Если оно остается в области материи, оно недолговечно.

Временами меня мучила бескрылость, известковость кинокадра. Бывали моменты, что ни в зуб ногой. Отчаяние охватывает весь твой состав. Это как стыд – весь организм в трепете. И – вдруг какая-то деталь, незначительный сдвиг, и кадр поплыл, и смотришь в него, как в водоросли под слоем воды. Начиналась невидимая перекличка между фактурами, невидимая связь, завязь. Кадр начинал срастаться.

Мне интересно было узнать, что Володя скажет по поводу одного эпизода из «Шинели». Эпизод этот, – «ночной Невский проспект», так он условно назывался. Такой взбесившийся, летящий во всю прыть, просто в семь кнутов… Летящая толпа, улица, летящая нам навстречу, снятая почти по осевой, в перспективу. Причем я там не преследовал каких-то чисто физических реалий, а мне нужен был образ, образ такого свиста, полета огненного. Когда все мчится и вдруг обрывается на краю Петербурга, а дальше – чернота. И бежать некуда.

– Юронька, приезжай!

И вот я ему привез эскиз, фотографию с эскиза персонажей и говорю: «Хочу услышать твой совет, можно ли это сделать на компьютере. То есть даст ли компьютер то, что мне хотелось бы, то, что я чувствую? Вот это вздрагивание непрерывное».

Эти фигурки были сделаны фаза за фазой: чиновники в развевающихся шинелях. И все это должно было вписаться в огнедышащую пургу, подсвеченную огнями. Володя посмотрел эскиз, фигурки, потом говорит: «Нет, я должен подумать, тут сразу не ответишь». И ушел. Сделал несколько кругов вокруг дома. Я так понимаю, что это была у него такая аллея, по которой он ходил и размышлял. Потом появился и сказал: «Знаешь, делай ты его так, как делаешь. Это, конечно, можно сделать и на компьютере. Но это будет сразу отличаться. Компьютер – особая область, в которую нужно входить как к себе домой, нужно вжиться в это пространство».

…А потом мы просто сидели и разговаривали на всякие бытовые и жизненные темы, и откуда-то появилась бутылка вина, которую мы тут же распили… Меня вообще поразило это братство, которое было в его доме, этот воздух… Хотя я с ужасом представил себя в этих условиях и подумал: здесь все время люди, все время такое броуновское движение, все двери распахнуты настежь, квартира проходная, вся насквозь… Это даже не коммуналка, коммуна. Как можно в этих обстоятельствах жить, быть наедине с самим собой и постоянно быть с людьми?

Я все думаю, почему так внезапно, почему в 57 лет, ведь физически, во всяком случае, он выглядел очень здоровым, почему вдруг случилась эта смерть…

Глядя в лицо Володи, я давно уже пытался разгадать, что же его мучает. Он что-то не договаривал, пытаясь про себя разрешить какой-то вопрос. Кажется, его смерть дала ответ. Он, когда ему стало плохо, запретил вызывать «Скорую». «Как рассудит Бог». Ни больше ни меньше. Мне кажется, что он давно уже обошел, обогнал компьютер. Его интересовали вопросы много сложнее, существеннее синтезированного концентрата. Ему уже мало было не только компьютера, но и даже той тончайшей духовной материи, которую он получал от изображений, от реального мира, он уходил еще куда-то, в какую-то невероятную тайну, которая может быть доступна только отдельным избранным. Мне кажется, ему стало неинтересно, хотя звучит это и страшно, но такое может быть. Если читать сонеты Микеланджело вообще, если обратиться к письмам крупных художников, крупных личностей… Наступает такой момент, когда человек настолько тонко познает материю, в которой он живет и в которую погружается, что уже и последующие ее свойства становятся ему доступны, но где-то в тайниках сознания и только ему самому. Мне сказали, что он предчувствовал свою смерть и повторял не раз: «Кажется, моя командировка подходит к концу...» Вообще, конечно, он был бесстрашным человеком. Он не боялся жить и смотрел абсолютно открыто, прямо на жизнь. А это все-таки свойство настоящего человека и мужчины.

Сам он был необыкновенно красив, спокоен. Что-то такое в нем, в лице было значительное, наверное, полученное от пращуров. В общем, очень достойно нес свою жизнь.

Но вот то, чем занимался Володя, это и есть его портрет, его личность. Во всяком случае аналогов его фильмам в кино я не видел… В поэзии можно соединить два неожиданных слова и они дадут эффект невероятный. В наиболее сильной степени это свойственно поэзии Мандельштама. Он пишет: «И яблоком хрустит саней морозный звук». И возникает сразу несколько чувственных состояний: снег, яблоко, запах мороза. Вдруг появляется новый экстракт, новая материя. Вот это и было у Володи в фильмах.

Зрителя кобринского кино еще надо взрастить…

Но мне кажется, что тут дело не только в зрителях, но и в кинематографистах. Если мы проследим на феномене искусства. Вот возник авангард. Десятые годы ХХ века. Казалось бы, по внешнему взгляду, с точки зрения, допустим, девятнадцатого века, чисто формалистическое течение, выискивают форму. Но ничего подобного! Это была извечная попытка искусства проникнуть в суть вещей. И впервые – попытка внедрить в изображение такое понятие как Время. Поначалу эти эксперименты как будто не имели никакого значения. Но оказалось, что они имели значение для всего ХХ века. И никакое изображение уже сегодня невозможно без обращения туда, к этим опытам. А если оно делается без них, оно скучное, оно бескровное. Мы не понимаем… Авангард освободил, сделал человека свободным в пространстве живописном. Возник этот феномен, но никто из тех, кто занимался тогда этими экспериментами, и не представлял, куда это все пойдет… в какой области отразится. Я думаю, что та же история и с фильмами Кобрина.

…Мог ли я подумать в тот мой приезд, что вижу его в последний раз?..

Он проводил меня до перекрестка, к метро, мы посмотрели с сочувствием на бегущего по улице пса. Вывалив язык, тяжело дыша, он беспокойно оглядывался по сторонам. Был в ошейнике, видно, потерялся.

Теперь мне понятно, Володя, наконец, пришел в согласие с самим собой, обретя высшую гармонию. Всю жизнь он тормошил себя для других, и постоянное хождение близких ему людей было для него бесконечно дороже извлекаемых интегралов.

Юрий Норштейн
Навигация:

Главная
Фильмография
Статьи и интервью
Воспоминания
Призы и награды
Фотографии
Книги
Ссылки

О сайте
О Владимире Кобрине (2010)
Артём Лоенко, email: artyom.loenko@mac.com