Владимир Кобрин

Где я встречусь с Робинзоном Крузо?

Воспоминания

"Мой первый друг…". Кинооператор Сергей Рахомяги

До поступления во ВГИК мы не были знакомы. Володька – москвич, а я – из Таллина. В начале второго курса тем, кто не служил в армии объявили – или идете в военкомат, или отчисляем из института. Нас с Кобриным забрали на три года.

До армии мне, признаться, безумно нравилось жить в общежитии. Я ведь был единственным ребенком в семье, а тут - такая компания! Но к концу службы я написал родителям: придумайте что-нибудь, помогите с жильем. У них были друзья в Москве, и к моему возвращению они сняли для меня комнату на «Динамо». А Володька с Мариной, своей первой женой, жил на Метростроевской, в аварийном доме, которого теперь уже нет. В той же квартире жил отец Кобрина – Михаил Моисеевич. Квартира была очень специфическая: хорошо так… пропахший аварийный дом, и лестница, по которой надо было суметь забраться. Еще труднее было спуститься, не свалившись, потому что лестница почти сгнила. Сортир тек… Но мы очень любили эту квартиру.

Когда, вернувшись из армии, мы приступили к занятиям, выяснилось, что за время нашего отсутствия изменилась программа в институте. В результате, мы – должники: у каждого по пять, по семь хвостов. Это повергло в ужас. Володька запаниковал. «Все, – говорит, – мне отец разрешил остаться на второй год». У меня даже мысли такой не было, надо сдавать. Дали на это полгода.

Первая работа была, по-моему, по оптике. Преподавал ее Ногин. Он показал нам лабораторные отчеты: школьная тетрадь, на ней уже бутербродов десять было съедено – такой вид.

Я говорю: «Кобрин, сейчас мы все сделаем». А он очень хорошо рисовал. Работа, в общем-то, несложная была. Володька красиво ее оформил, чистенько. Ногин был в восторге, ходил, всем показывал. «Тут, – говорит, – есть принципиальная ошибка – кратность светофильтра. Но это ерунда... Какая работа!» Это была первая наша пятерка. Так и пошло: черновую работу мы делали вместе, а оформлял Володька. И как-то мы не заметили, как в отличники вышли. Из школьных троечников, и вдруг – на повышенную стипендию! Я был троечник, и он – тоже. Кобрина даже из школы выгоняли за нестандартное поведение.

С тех пор все учебные работы мы на пару делали. По очереди были друг у друга ассистентами, практически, всю учебу во ВГИКе. Делали учебные работы по фотографии – постановочная фотокомпозиция. Кажется, это еще до армии было. Фотокомпозицию преподавал знаменитый кинооператор Левицкий, который еще Ленина снимал. Нам давали декорацию в павильоне, надо было ее обустроить, как мы сами хотели, снять, проявить, сделать отпечатки и представить результат.

Сначала надо было показать эскизы. Володька – то ли по Фучику, то ли по Гашеку – очень красиво сделал, стильно: тюремная камера, одно окно и стены, и больше – ничего, тень косая через весь кадр и кто-то в полосатеньком… Нестандартно по лаконизму, абсолютно свой взгляд.

Кобрин принес это Левицкому. Тот посмотрел и озверел. Такое толстое стекло лежало на столе, он как стукнет: «Формализм!». И стекло вдребезги.

Когда мы вернулись из армии, Левицкого уже не было. Композицию преподавал Нетужилин. Задали сделать фотоочерк. Мы долго не знали, какую тему взять, потом решили – «Люди и звери»: о животных, которых можно встретить в Москве. У нас на двоих был один аппарат «Зенит», старый и раздолбанный. Надо сказать, оба мы были неважными фотографами. Идея – пожалуйста, а по технике – проявка, печать – это постольку поскольку.

Поехали в ветеринарную лечебницу на улицу Юннатов. Там привели здорового дога, у него иголка в языке. Я держал пса, пока его веревками прикручивали к столу.

Помню, жутко мучались с обезьяной. В румынском цирке шапито в парке Горького нас пустили за кулисы. Обезьяна была дрессированная: как только видела фотоаппарат, тут же задом поворачивалась. Нашей задачей было обмануть ее. Но она абсолютно четко просекала – чуть что, она тут же…

Сюжетно работы получились ничего. А вот по фотографической части…

Помню еще работу по кинокомпозиции. Надо было взять в кабинете советского кино монтажные листы какого-нибудь советского кинофильма, выстроить по ним декорацию в учебной студии и снять одну часть. Работали опять же в паре, на тех же принципах. Володька выбрал «Девять дней одного года». Взял отрывок – сцену в постели. Декорация была натуралистическая, актеры – знакомые, двух своих друзей уложил в постель. А съемки – такое дело, надо день пролежать в этой кровати. Так что мы потешались… Мне казалось тогда, что это очень невыигрышный кусок. А потом, когда все работы были сделаны, Волчек устроил просмотр. Я считаю, это был, в некотором роде, этапный момент в жизни курса. Потому что до этого все были как бы неизвестны друг другу, а здесь – показались… Волчек обсуждал с нами работы, и каждый еще высказывался. Володькина работа «по количеству положительных отзывов» была лучшей. Хотя ничего эффектного в ней не было. Это для меня до сих пор загадка.

Каждый на курсе занял свою стартовую позицию. Кобрин практически сразу стал лидером.

Волчек приводил операторов, в основном, тех, фильмы которых еще не вышли. Они беседовали с нами, после спрашивали: «Какие у вас вопросы?» «А как вы меряли экспозицию?» «Экспонометром. Второй оператор мерил». Потом приходил другой оператор. Опять кто-то спрашивал: «А как вы меряли экспозицию?»…. «Вы что, сдурели, что ли?! Вам что, у Урусевского больше спросить нечего?»

Все жутко боялись техническую часть – экспозицию, пленку. Как снять-то, мы знаем, вот как померить экспозицию? Волчек давал срезки негативов, мы смотрели их на экране и обсуждали. Волчек любил очень тонкий негатив – там есть нюансы; плотный негатив огрубляет изображение. И кто-то у Волчека спросил: «А можно на съемке учебных работ делать экспозиционные дубли?» Он так разъярился! «Что значит… Вы же профессионалы! Что угодно – актерские дубли, движение камеры… Но дубль на экспозицию – это исключено!».

Учеба – учебой, но жили мы практически на одну стипендию. У Володьки был друг на телевидении. На втором курсе он нам говорит: «Ребята, есть возможность подработать…» Надо было лететь в Тюмень, что-то к выборам снять – типа новостей. Кобрин сказал: «Один не поеду. Только вдвоем». Мы сказали Волчеку, он согласился: «Ну, договоритесь с зачетами». Это была весна, март. И мы полетели: режиссер – приятель Игоря, сценарист и мы вдвоем, с аппаратурой, которую толком не знали.

Из Тюмени нас повезли в Нефтеюганск, Сургут. Сейчас это огромные города, а тогда там бараки стояли. В Тюмени нам сказали, есть только вездеход. Это значит – один человек едет в кабине с водителем, а остальные – снаружи. Привезли нас в гостиницу абсолютно замерзших, с черными лицами от выхлопов вездехода. Хоть мы и армию прошли, но такая экспедиция первая была.

На этом вездеходе мы колесили с утра до ночи… У нас было две камеры. Володька – с Игорем, а я с Левкой стали ездить, чтобы снять больше сюжетов. Володька снимал хорошо, но репортажное – все же не его было, его – постановочное.

В общем, наснимали и должны были лететь на самолете. Наши маршруты были утверждены в Москве. Мы с Левкой – не по нашей вине – опоздали к самолету, на котором нас «подбрасывали». Самолет был транспортный, вез трубы. Но мы приехали, когда он уже улетел. Через несколько часов, в гостинице, мы узнали, что этот самолет разбился. Был перегруз, и плохо закреплены трубы. Когда самолет стал набирать высоту, трубы сместились, и он врезался… Этими трубами всех раздавило.

Из Тюмени полетели в Москву. Прилетели в Домодедово, выгрузились… Здесь очень тепло было. Даже те, кто летел с нами, уже знали температуру в Москве, в плащиках были, а мы – в унтах, штанах, с ящиками, со штативами. Мужик, который нас встречал, увидел нас и спрашивает: «Ребята, вы что, со льдины?» Очень мы ему понравились…

Наш сюжет про депутата, который дал местным жителям колодец, был признан лучшим. Потом Игорь предложил: давайте сделаем детскую передачу, мультипликационную, с постоянными персонажами. Нам с Володькой эта идея понравилась. Плужников пустил нас в лабораторию комбинированных съемок. В нашем распоряжении был мультстанок. Володька стал готовить какие-то наброски, картинки. Но оказалось, что передача должна быть готова через неделю, и мы погнали... Все это покадрово, до позднего вечера, на следующий день опять, опять… Наконец сделали, сдали в проявку. Оказалось, мы неправильно зарядили кинокамеру. Она снимала тогда, когда обтюратор был закрыт. А когда он был открыт, мы в это время меняли кадр и, естественно, получилась абракадабра, брак. Володька в трансе, у Игоря неприятности… Потом-то мы уж на всю жизнь запомнили, как надо выставлять обтюратор.

Мы уже справились с долгами. Трясло нас в основном от политэкономии и научного коммунизма. Володька больше был приспособлен к теоретическим занятиям, чем я.

Существовала такая система: наша учебная работа – как бы курсовая для режиссеров. Нас пытались соединить с курсом Альтшулера, и меня нашел один приятель: «Хочу снять скрытой камерой». Я говорю: «Хорошо. Но мы вдвоем». Тот: «Это даже лучше». Он социологией увлекался, тогда это модно было. Суть фильма в том, что человек отдельно – это ничего. «Вот, – говорит, – у меня сценарий. Консультант дал. На улице мужчина пристает к девушке. Никто не обращает внимания. Но если бы они ехали в поезде, и это было бы на перроне, это уже временный коллектив, он активнее. А около завода – это еще один, уже другой коллектив…»

Володька на суть этого фильма смотрел косо, а у меня больше спортивный азарт был. Я прорезал в большой сумке дырку, вставил камеру, сделал выключатель в ручке. Первая съемка была около синагоги, на улице. Синагогу в кадр не брали. Три или четыре камеры, звукооператор с забинтованной рукой – микрофон под бинтами. Володька снимал из окна, для этого попросились в квартиру.

И вот режиссерша Лена Михайлова, как подсадная актриса, должна была кричать: «Помогите!» А пара ребят с актерского факультета, должны к ней приставать. И по сценарию никто вокруг на это не реагирует. «Готовы?» «Готовы». И только пристали, две бабушки-пенсионерки какими-то сумками так их стали бить… Милиционер со свистком отгонял. Шум подняли жуткий. Сняли. Режиссер говорит: «Все, ребята, испорчено… Ты сценарий видишь, видишь?!!…» Пошли дальше снимать. На Ярославский вокзал пришла электричка. К Ленке пристают, она кричит: «Помогите!» Образуется толпа, кто-то говорит: «Чего ты к ней пристаешь?» Он отвечает: «Жена». «А, извини». И вся толпа разбегается. Сорвалось. У завода – та же самая ситуация. В проходной стояли работяги, советы давали, как приставать к девушке. Потом кто-то все же заорал… Сенька, актер, чуть не подрался... В общем, фильм своей задачи не выполнил.

Мы подошли к распределению. Володька абсолютно четко выбрал – «Центрнаучфильм», и меня агитировал. Документальное кино он терпеть не мог – «паркетное». Игровое его не увлекало, а вот неигровое… Когда привезли и показали «Воспоминание о будущем», он весь трясся – как здорово.

Я тоже прицелился на «Центрнаучфильм», мне нравились возможности, которые там были. Тут обнаружилось, что Альтшулер, который работал на этой студии и преподавал во ВГИКе, искал молодых операторов. Он должен был снимать – то ли четыре, то ли пять частей – учебный фильм «Композиция пространства». У нас шла речь о дипломе, и мы, прочитав сценарий, дали согласие на эту работу. Такой кондовый учебный фильм про то, что симметрия – это чайка. Если вдоль ее тела, через центр линию провести, у нее и тут ровно, и тут. Мы вошли в группу. Сделали пробы. И с первым нашим проявочным материалом лопнули трубы в проявочной машине. На что мы сказали: «То ли еще будет».

В сценарии было написано: «В поле стоит береза. Чудесным образом эта береза превращается в лес». Альтшулер жил на даче, где-то на канале, к нему надо было на речном трамвае ехать. Мы взяли аппаратуру и поехали. Придумали установку, как сделать «чудесным образом» из одной березы лес: рама, а в ней шесть полосок зеркальных, и, когда не надо, зеркал не видно, а когда надо, они отражают березу. Кажется, что просто, а на самом деле жутко кропотливо. Потому что на натуре ветер, все, что угодно, а надо шесть раз прогнать пленку туда и обратно. Только на молодом энтузиазме и можно было делать.

Сняли этот кадр, привезли в проявку. Получаем материал, а ОТК пишет – «брак». Чуть-чуть на пленке полосы просматриваются. Альтшулер в сомнениях – брать ли молодежь на картину? Он очень осторожный был. Собрал нескольких операторов в зале, при нас же у них спрашивает: «Что делать? Брак идет». Те посмотрели отснятое и говорят: «А как вы это делали?» «Так и так». «Ну что, брать их, не брать?» Они говорят: «Да тебе больше никто такого не снимет».

Мы собирались ехать на съемки в Молдавию. Вся группа отправилась поездом, а я уговорил Володьку добираться на машине, которая туда же шла. Гараж постарался, дал нам самую худшую. Потом, когда мы вернулись, они удивились: «Обратно возвращаете?»

Выехали из Москвы. Осень. Ощущение свободы – начальства нет, никого нет, мы сами над водителем главные, он из армии только пришел. Все, мимо чего мы проезжали – кукуруза, подсолнухи, – набирали и в машину складывали. Такой телячий восторг был – начало работы…

Приехали. Встретились с нашей съемочной группой. И в каком-то селе пошли на выбор натуры, искать дома, в которых будем снимать. Они очень красиво расписаны были. Переходили из дома в дом, и везде – стакан. И первым, я все удивлялся, сам хозяин пьет. Наверное, чтобы гости не боялись. А потом председатель колхоза появился: «А теперь, – говорит, – поедем посмотрим на винный двор». У меня эта картина надолго в памяти останется… Границ его я не видел. Настоящие улицы из бочек, город из бочек, и из них все время пена вылезает. В углу этой территории закопан самогонный аппарат: двухсотлитровая бочка, змеевик, газ горит, сливовица капает, и в ней, как корабль в море, плавает консервная банка с отогнутой крышкой…

Защищались мы вдвоем. В какой-то маленькой аудитории. Мы договорились, кто что будет говорить в теоретической части. Зрелище было такое: нечто большое с красной мордой и нечто такое бело-зеленое стояли перед госкомиссией. Кобрин побелел, я раскраснелся, и что-то мы там бормотали. А параллельно защищался парень, который был вторым оператором на фильме «Белое солнце пустыни». И комиссии он почему-то не понравился: придрались, что он второй оператор и трудно доказать, что он снимал, а что не снимал. Ему «четверку» поставили, и он очень расстроился. Волчек же своих просто так не отдавал. Да и технически у нас все на месте было – не к чему придраться.

Кобрин пошел к Купершмидту на «Центрнаучфильм», тогда он с ним уже начал какие-то учебные работы снимать. А у меня направления в Москву не было, я поехал в Таллинн. Мой приятель – оператор-постановщик, он там запускался с фильмом «Последняя реликвия», и ему нужен был второй оператор.

Но моя жена сделала все, чтобы перетащить меня в Москву. Меня перевели из Таллинна, и я пришел ассистентом к Володьке. Хотя диплом был операторский, мне тогда дали категорию ассистента. Снимали мы «Литье в форму». Очень поэтический фильм! Иметь рядом Кобрина было одно удовольствие. Он боялся, вдруг у него плохо получится. Слово «боялся» было у него основное, поэтому все, за что он брался, он делал необычайно добросовестно.

Когда мы получили камеру для комбинированных съемок, то «просто» ничего не снимали – выпендривались. И месяц у нас шли, ни разу не повторяясь, все виды съемочного брака. Потом мы смеялись, что создали энциклопедию операторского брака. Ни разу нашей прямой вины не было. И кто-то нам подсказал: чтобы избавиться от затяжных неприятностей, надо стакан водки с бутербродом поставить за окно и сказать: «Это тебе, той сволочи, которая нам мешает». Мы так и сделали. Брак идти перестал.

Много лет на «Центрнаучфильме» Володя работал с Леней Купершмидтом. Володя не любил административные дела, а Леня – хороший организатор, он все их делал. И дела шли у них очень хорошо. Когда они расстались, Кобрин как раз получил первую режиссерскую работу.

Кобрин залез вплотную, очень нетрадиционно, в мультцех. В принципе можно отделаться перекладкой: художник нарисовал, оператор сквозь дрему снял… и – все. Кобрин стал использовать камеру для комбинированных съемок. Вначале он снимал традиционно, потом стал приставлять другую камеру, потом – фронтпроектор с зеркалом. Возникали самые неожиданные решения.

Была такая горечь: наша нищета не позволяла ничего. К тому же мы на одной картине были вдвоем операторами, а это прямой удар по семейному бюджету. И постановочные делились ровно. Даже жены вынуждены были смиряться с этим. Единственное, мы оттягивались в командировках за государственный счет: несколько больших картин сделали. Наверное, лучшие времена были именно эти.

Весна. Группа приехала в Крым. С гостиницей какие-то неполадки, жить негде. Директриса, максимум что смогла найти – Дом колхозника на базаре. Приехали туда, но оказалось, что и там мест нет, только койки на открытом дворе. Группу разместили на этих койках, но поскольку я приехал позже и внепланово, то одного места не хватило. Единственное, что оставалось – Кобрину и Рахомяги на одной кровати спать.

Ночью за забором раздавались какие-то крики – то ли кого-то резали, то ли кому-то морду били, – а мы с Кобриным спали под одним одеялом, под открытым крымским небом…

Володя очень искренний был. В нем жили потребность душевного общения, щедрость на положительные оценки чужого труда. Он часто видел в работах больше, чем ты сам. Володя умел ценить. В студенческих работах, где я видел пять грамм, Володя находил пятьдесят.

Всегда с ним рядом находились преданные люди. Они менялись, но оставались подолгу. Корысти в этом не было, потому что чего с него… Кто его не любил, тот просто с ним не общался. У Володи всегда была преданная и постоянная команда. Костяк ее хоть сейчас можно собрать.

Я плохо представляю, как это могло бы быть, но он хотел сделать фильм, рассказывающий обо всех, с кем на протяжении этих лет он работал.

Мы с Володей ни разу серьезно не говорили о его фильмах. Я боялся его обидеть. То, что делал Кобрин, во многом непонятно мне. От виртуозности исполнения я был в изумлении и восторге. Я снимаю шляпу перед художественными, операторскими достоинствами его картин, но по «идеологии», по сути своей они достаточно далеки от меня.

На всех кобринских фильмах я засыпаю. Мы смотрели какой-то фильм. После просмотра он спрашивает: «Ну как?» Я говорю: «Ты знаешь, мне все-таки не хватает, чтобы там один раз живой человек появился». «Как? Там же было!» «Извини, я проспал».

Вначале мы хохмили, а потом я стал задумываться. Бывает, когда устал, сплю вечером в кресле, но чтобы я так отключался! Как будто Чумак или Кашпировский надо мной. Причем я ходил по залу, чтобы не заснуть. То ли определенный ритм в смене изображения, то ли слишком неспокойная внутрикадровая смена – какой-то ритмический код внутри кадра, не монтажный. Монтаж был решен практически на съемке. В принципе, он абсолютно четко знал, чего хочет. По нескольку кадриков только просил отрезать, и у него все было собрано. Безукоризненно по дизайну, графике, по выстроенности, нет почти ни одного случайного кадра. Фантазия неожиданная. Его никогда не смущало отсутствие средств для воплощения. Даже обратный был лозунг – художник проявляется тогда, когда он связан по рукам и ногам.

Я иногда говорил Володьке: «Вот, дожили, уже шестой десяток, а нищие…» А он мне: «Ты чего? Я себя нищим не считаю. Смотри, какая у меня аппаратура. А ты разве нищий? Хорош нищий. Приезжает на машине, да строит дом. Нищий…» Несколько раз так меня «восстанавливал», что, мол, пусть без денег, но под категорию нищих не подходим. Хотя сам говорил: «Эх, мне бы сейчас машину – какой-нибудь Пентиум, Макинтош…»

Когда он начал с компьютером работать, это были какие-то советские компьютеры, самые первые. Сидел дома и через принтер печатал картинки. Причем набирал их так: крестики-нолики, крестики-нолики, и делал из них мозаику. Не расчеты, а чисто швейное производство. И вставлял это в кино.

Мы с Володькой наши разговоры на хохмах строили, манера общения, что ли, такая была. Как-то пару раз он скользнул на серьезность: вдруг стал о себе говорить. Я пошутил, и он на меня обиделся, поскольку это было в чьем-то присутствии.

Если у него было время, я приходил, мы сидели на кухне, вспоминали старые шутки. Он охотно поддерживал эту игру. У нас дежурная хохма была: Кобрин все время говорил мне, чтобы я не умер раньше, чем он, потому что лестницы в доме узкие, очень тяжело будет стаскивать тело. Это мы и на последней нашей встрече вспоминали… И он еще раз сказал: «Только не вздумай…»

Володя во многих вещах, наверное, эгоцентрист был: достаточно безразличен к людям. Говорил, надо любить не человека, надо любить человечество. Как художник, он оправдывал достижение своих каких-то глобальных, личных космических целей. Это не амбиции – идеи. С каждой картиной проникновение в какое-то состояние.

Последняя идея – снять «Мастер и Маргарита». Он говорил: «Я сейчас подобрался…» Наверное, его притягивали булгаковские ирреальности.

Последние годы мы редко созванивались. Причем у меня было ощущение некоторой вины, что я отрываю его от работы. Мне ничего не надо было, вроде как только потрепаться. Потому не часто звонил и еще реже бывал, если только дело какое. Месяца за три до его смерти меня попросили сделать одну халтуру. Это был заказ Транстелекома на пристендный ролик. Я позвонил Кобрину. Он сказал: «Да, у нас сейчас свободно и за аппаратуру нечем расплатиться».

Мне было стыдно перед Володей, что я себя не целиком искусству отдаю: и деньги домой надо принести, и несколько лет дом строил. Я ему все время говорил: «Володь, дострою, и будешь там жить, за городом». Мечтал ему хотя бы то место показать.

Если раньше он был увлечен своим трудоголизмом, то в последние годы у него появилось такое чувство усталости и сомнения – единственный ли это путь? Помогало, наверное, только то, что он со студентами занимался. Это сильный допинг.

В этот период в его жизни стали происходить какие-то изменения. Я часто поражался: «Откуда у тебя такие дорогие вещи?» Он говорил всегда одно и то же: «Я договариваюсь, что не буду деньги брать, а пусть заказчик расплачивается компьютерами… Это и им легче и мне».

Кротов однажды сделал ему подарок – камеру. Для оператора эти «игрушки» многое значат. Камера может быть стимулом, чтобы снимать, в ней кроются всякие возможности, о которых ты не знаешь и вдруг обнаруживаешь.

Вероятно, Кобрину надо было запуститься на что-то новое. Может быть, нужно было менять изображение? Последние дни он говорил: «Серега, если б ты знал, как мне все это надоело – работать с изображением. Отвратительно. Меня тошнит от изображения. А красивое изображение еще больше терпеть не могу». Он же сутками сидел у компьютера.

Вещи, которые его окружали, он наполнял каким-то смыслом. Все они приобретали некую значимость. И интерьер он всегда сам организовывал, и свое место, где работал.

У него была комната для книг, пластинок, все было расставлено. Когда студенты работали, дом напоминал кабину какого-нибудь лайнера. Свет приглушен, только экраны лампочки светятся. Все сидят за работой, никто не разговаривает. И кто-то раз десять прокричит с кухни: «Ну, вы чай идете пить?!» «Щас, щас… щас…»

Сергей Рахомяги
Навигация:

Главная
Фильмография
Статьи и интервью
Воспоминания
Призы и награды
Фотографии
Книги
Ссылки

О сайте
О Владимире Кобрине (2010)
Артём Лоенко, email: artyom.loenko@mac.com