Владимир Кобрин

Где я встречусь с Робинзоном Крузо?

Воспоминания

«Снимать фильмы можно на всем». Николай Широкий

В очередной раз не поступив во ВГИК, я работал в Академии труда оператором мусоропровода, т.е. мусоропроводчиком, и готовился к следующему набору. Я специально бросил предыдущий институт, упорно поступая на режиссуру. И вот раздался звонок из деревни, где тогда проживала моя жена Галька с ребенком Васильком: «Коля, я знаю к кому тебе надо поступать!» По телеку показывали фильмы Кобрина, и тетушка умоляла переключить канал, потому что смотреть она это была не в силах, «там такая шизуха, что-то в том же русле, что вы рисовали в своем институте, пока вас не выперли, невероятно красиво, но сложно понять о чем… Тоска души!.. Не знаю… запиши фамилию и дуй в институт»! Фамилия мне эта ни о чем не говорила – Кобрин. Есть такой город в Белорусии, недалеко от того места откуда я родом, змеиное что-то.

Набор для института обычный: картинки, стихи, проза, и т.д. Предварительный конкурс я прошел, и на первом экзамене, – а там показали, кажется, «Последний сон…», и надо было написать продолжение фильма, – я вдруг получил «косяк». Сидя на ступеньках ВГИКа, я клял судьбу, потому что, увидев впервые в жизни Кобринское кино, был настолько потрясен, что влюбился с первого взгляда в то, что и как происходило на экране. А тут двойка, пролет… Я решил дождаться Мастера и просить не знаю чего, правды какой-то, надежды… И вот появляется он, я встаю, начинаю что-то невнятно говорить про кино, про экзамен, про «пару»… Он спокойно остановил мой словесный понос, сказал, что экзамен это лотерея, и ничего больше. «А зачем тебе во ВГИК?» «Так ведь учиться у Вас, учиться снимать такое кино…» «Нет, – сказал он, – ВГИК здесь не при чем. Если ты хочешь снимать кино, ты будешь делать его даже если ты не поступишь, а если не хочешь, то можешь закончить ВГИК, аспирантуру, поучиться еще где-то, но это не имеет отношения к кинематографу!» Это позже я прочитал у Мамардашвили: не ищите философию на кафедрах, где ее преподают. А тогда я не понимал, к чему клонит Кобрин. Уже осенью я обивал пороги Центрнаучфильма, где Владимир Михайлович заканчивал работу над фильмом «ТУТ 1991». Но он был занят и встретились мы еще позже, на Чистых прудах. И случилось чудо!

Смагулов, режиссер из Казахстана, пробил Кобрину еще одну мастерскую, «на Будайке», для своих ребят из Алма-Аты, но Кобрин поставил одно условие: половина твоих из Казахстана, половина наших, которые пролетели со ВГИКом. На том они и сошлись: огромная группа – 12 оттуда, 12 со стороны Кобрина. Но меня-то не было и в этом списке. «Приходи, – говорит Кобрин, – авось, подмахнет еще одно место»… Прошло заседание во ВГИКе, выходит Кобрин, сияя улыбкой и говорит: «Ты принят!» Я был на десятом небе…

Началась учеба, которая выходила за рамки общепринятых тогда образовательных программ. Кобрин привел с собой в институт костяк своей киногруппы: двух операторов, Михаила Александровича Камионского и Иванова Валерия Анатольевича, и художника Вячеслава Бузкова. Наш кабинет тут же превратился в волшебный сундук, где на стенах висели работы по рисунку, композиции, коллажи, появился занавес, кучи какого-то барахла для съемок, ну и конечно же самовар. Операторы преподавали операторское мастерство, художник – рисунок, композицию и т.д. И все вместе во главе с Кобриным проводили с нами пятницы – дни мастерства, смотрели фильмы Кобрина. Завороженно, не отрывая глаз от большого экрана, мы смотрели один иногда два фильма, и потом всей толпой обсуждали, разбирали отдельные кадры, поражаясь удивительным парадоксам, наполнявшим их. Спорили, как и что можно было сделать, как ребусы разгадывали волшебные хитросплетения комбинированных кадров.

Кобрин выслушивал наши сумасшедшие и поначалу часто ошибочные, предположения, ходы иллюзий, а потом раскрывал свои секреты, которые были до одури просты, но вместе с тем связаны в своем исполнении некими очень строгими законами, способами взаимосвязи между предметами и смыслами, вытекавшими из этих парадоксальных кадров; объяснял кажущиеся теперь простыми понятия «верх» и «низ», «право – лево», «по часовой стрелке» или «против»… Как-то скрепляя в жгут видеопровода, я мотал проводок против часовой стрелки, Кобрин заметил и спросил: «На нечистика трудишься?» «Да нет же, – говорю, – так это все просто, ерунда…» «Нет, – ответил он, – ты или за нас, даже в мелочах этих, либо против!» Учитывая еще и то, что все было сделано без компьютеров, кинокамерой и часто в одну экспозицию, путы жестких условий, диктуемых кинопленкой, выстреливали в нас фонтанами энергии, сконцентрированной в одном небольшом кадре. Вот замечательный кадр: Вавилонская башня на фоне темного неба, а вокруг нее летает нечто светящееся, мечется, вычерчивая немыслимые траектории светового танца… Что? Как? Наши домыслы с лампочками, покадрово снятыми свечками… Нет и нет… А все так просто: за картонным макетом – лампа, которая подсвечивает его изнутри, а ночью на свет слетаются мотыльки и прочая живность. И в итоге перед нами трагедия столпотворения – серьезный и убедительный кадр. По этому поводу, однако, Кобрин, гораздо позже объясняя ответственность художника перед миром за то, что он делает, говорил: за каждого комара, мотылька, сгоревшего в кадре, придется ответить; за улитку, которую «упрашивали нашатырем» поползать в кадре; за все промахи, потому как есть, увы, бескровные и более изящные способы решения кадра… берегите мозги, и учитесь учиться на чужих ошибках, не повторяя моих грехов. В любой работе, которая ему попадалась, – этюд на видео, сценарий, рисунок, все, чем нас грузили преподаватели, – он всегда находил что-то невероятное, чего мы, авторы, и не замечали, выуживал на свет, восхищался, щедро раздавал авансы, возможно, предвидя тот «мордобой» взрослой жизни, в который нам придется окунуться после окончания учебы. Он так и говорил: «Вы сумасшедшие, дорогие мои. Куда вас несет! Какая к лешему режиссура? Все гибнет на глазах. Люди, уже съевшие не одну собаку в кино, сидят без работы, студии закрываются, вам даже прорастать будет негде…» Но терять-то нам было нечего. Банда непуганных идиотов, мы как саранча пожирали все, что неслось к нам со всех сторон. Такое новое, волшебное, кино… Дико скучали, если Кобрин не приходил к нам по пятницам. Мы уже присвоили его. На наш вопрос «как насчет Нового года вместе?», он развел руками: «У меня же семья, ребенок… Вы что, дайте хоть денек…» До нас не доходило, что у Кобрина, кроме нас и кино есть еще что-то важное, тем более ребенок…

А после одного Нового года все в моей жизни изменилось кардинально. Однажды в метро я встретил Ольгу, жену Кобрина. Она спросила, почему не захожу к ним в гости. Я проблеял нечто в том смысле, что не зовут, мол… «Заходи». Она объяснила адрес, и мы распрощались… Как дико выглядел этот район Свиблово, улица Амундсена, желтая пятиэтажка, обычная московская распутица с черными сугробами и голыми остовами деревьев. Я зашел в эту квартиру на первом этаже… и остался там лет на десять! Кто знал тогда что я с семьей перееду в этот район жить, вначале снимая квартиру неподалеку от дома Кобрина, иногда в соседнем доме, а потом купим неподалеку, чтобы жить и работать вместе. Трудно подобрать слова, что произошло тогда, но я по-другому увидел людей из его киногруппы. Они работали в его небольшой двухкомнатной квартире, за стенами которой меня встретила другая, ни на что не похожая жизнь. Там зарождалась студия. Студия из ничего, из одного только желания заниматься своим делом вопреки всему, что происходило тогда на студии Центрнаучфильм, да и в стране в целом. Была камера, которая следит обычно за согражданами в метро, советский магнитофон ВМ-12, и огромный черно-белый монитор, привезенный Ольгой из далекого Новгорода. Лет через пять, когда у нас был уже переизбыток «железа», и мы работали иногда на двух компьютерах одновременно, Кобрин говаривал: а помнишь, Коляхин, как мы ползали на карачках, соединяя ту подслеповатую камеру с магнитофоном, как родился фильм, посвященный Томасу Эдисону, затем «Уткий гаденок!», маленький в минутку-две уже компьютерный фильм «Золото»… Еще был «Робик», на котором можно было рисовать только программируя. Андрей Топунов учил этому Кобрина, и там получалась невероятная по тем временам графика. «Робик» еще долго жил в этой компании, на нем печатали режисерские сценарии. Это были отдельные спектакли на кухне, оттягивались по полной, фантазировали для бухучета, чтобы оправдать выделенную на фильм мизерную смету. По вечерам на «Робике» резались в бильярд и еще на нем была сделана компьютерная игра «Убей комиссара».

Ролан Быков временно передал Кобрину первый 386-ой компьютер, к нему монитор 14-ти дюймовый, клавиатуру, мышь! Не было никаких программ, пока Леша Цирулев где-то не разжился пиратским «Аниматором». На этом уже что-то можно было делать… Но мы не знали как, и некому было помочь разобраться, книг не было… Так вот и сидели до ночи – бутылка самодельного вина, «Прима», пепельница. И как саперы, методом тыка, шаг вперед, два назад и не забыть бы что все это значит! Разобрались и как навалились… Какая бала радость у всех! «Студия на столе», – говорил Кобрин. Вот тебе и весь мультцех, осталось сделать проявочную машину из стиральной! И все!

Жили как в детстве, не особенно задумываясь о завтрашем дне, так мне казалось. Хотя у Кобрина были обязательства перед членами группы и хоть что-то надо было зарабатывать. Работа была самая разная – от рекламных заставок, до графики для кино. Кобрин говорил, что все кроме порнухи и политики, сделать можем, но особым чутьем своим не подпускал к студии чернуху. Было очень интересное предложение по съемкам со специальной аппаратурой, которая фиксировала ауру человека, некое излучение от предметов… Подумав несколько дней, – а ему и самому было интересно, как это все на границе невозможного происходит, – Кобрин отказался. «Как мы потом всех этих чертей отсюда повыгоняем?» – говорил он. На один фильм в год студия со скрипом, но выделяла деньги, а ему хотелось делать больше. Как-то в передаче Ролана Быкова он сказал, что КПД у него «больше чем у паровоза», но ничего так и не менялось. Однажды не приходили деньги на фильм, а время шло, и Кобрин предложил, чтобы не отдавать неотснятую пленку, набить режиссерский сценарий. Просто тексты, белое на черном, решить это интересно по композиции, переснять на пленку и сдать на студию такой вот фильм-текст. Сделали мы за месяц минут пять. Появились деньги, пришлось все это стереть, а жаль… теперь многое жаль из того что не смогли сберечь, сохранить, не было ни средств для этого, ни каких либо носителей информации… Это потом уже «золотые опилки», как называл Кобрин кадры, не вошедшие в тот или иной фильм, мы сохраняли на стримере, и они перекочевывали в другие фильмы. Так случилось и с фильмом, который Кобрин посвятил Валову: откопали башенку, сделанную из часов непонятно для кого и чего. Работая в свободном полете, мы делали материала к фильмам гораздо больше по метражу, кино было как живой организм, который иногда так менялся во время производства, что некоторые кадры, удачно выполненные в начале, приходилось откладывать до лучших времен.

Золотое время наступало, когда со студии спускали заказ на фильм. Кобрин обдумывал и писал заявку. Леонид Тарнорудер – невероятный человек и мастер слова, писал литературный сценарий, который ждали с нетерпением, а потом садились на кухне за режиссерский, а потом было кино, и в результате… Получались отдельные законченные произведения, часто далекие друг от друга по содержанию, но сохраняющие единый стержень, словно стихи, переведенные с одного языка на другой и обратно, разными но очень хорошими переводчиками. «Мечтайте о большем, чем сейчас, – говорил Кобрин, – все сбудется. Вот я мечтал о студии, и вот, пожалуйста. Теперь хочу ребят собрать и учить, а негде, а Бог добавки не дает, надо было сразу всего просить. Правда, остались должки… Шар воздушный просил, да тележку самоходную на ходу педальном, но это так, мелочи...»

Пришел однажды на студию мой однокурсник Вадим Кошкин, а там появилась камера Hi-8, еще какой-то компьютер, магнитофон, звуковой пульт… «Шик для бедных» по нашим временам, а тогда о-го-го! Глаза у него загорелись на это «богачество», а Кобрин и спрашивает: не хотел бы ты завтра проснуться, а у тебя все это железо стоит, работай – не хочу? «Хотел бы», – отвечает Вадик. «Но только с одним условием», – продолжает Кобрин. «С каким?» «Тебе будет уже пятьдесят лет…» «Не! – замахал руками Вадим, – Нет, вы что!» «Вот то-то и оно, – говорит Мастер, – всему свое время!»

Судьба посылала Кобрину невероятных людей, которые загорались его идеями, старались помочь. Кто приносил работу, а кто и так делал подарки, но все было вовремя, редко появлялись вещи, невостребованные студией. Главное было захотеть, придумать, понять для чего та или иная вещь нужна, и она материализовывалась… Где-то простаивает кинопроектор. И находится место – кровать поднимается к потолку… И фильм впервые, возможно за всю историю ЦНФ, принимают не на студии, а дома, в комнате-студии!!! Вспомнили об огненной мультипликации – появился плоттер; начали думать о переводе компьютерного изображения на кино не пересъемкой с монитора, а по-взрослому, появился фильмрекордер, правда, для производства слайдов, но где наша не пропадала, привинтили Конвас. Есть на студии невероятный человек Леонид Пахоленко – «украинский немец», как его любовно называл Кобрин, человек с золотыми руками, «немцем» прозвали за педантичность в работе. Хоть тебе электроника, хоть механика кинокамер – нет проблем. Как он теперь говорит: «Не стало Кобрина, и некому поставить мне интересную задачу». А чего он только не делал для кобринской студии! «От зажигалки до ракеты». Нужна, допустим небольшая кинокамера метров на 30 пленки, с ручным приводом – пожалуйста, несколько вариантов, надо скоммутировать несколько видео-машин, чтоб сигнал не терять, качество блюсти, и это можно. Монтажный стол для пленки? Берется старая видеокамера, система призм преломляет свет, механизм от Конваса, и вот на этой штуке, смахивающей на швейную машинку, подключенной к телевизору, что-то потрескивает и монтируется «Групповой портрет в натюрморте». Эх, робинзониада!

Дом всегда был полон людей. Часто заносило по-хорошему сумасшедших, добрых, и почти всегда одиноких в своих творческих исканиях людей. Вот приходит изобретатель вечного двигателя, жалуется что токарь-алкаш деталь запорол, и теперь опять ничего не получится. Физик «персона нон грата», эмигрант из Польши, демонстрирует какую-то пространственную головоломку для детей, не оторваться как интересно. Приходит фотограф, но необычный: некие лазерные лучи у него картины света рисуют, под стать «Океану» из фильма «Сталкер» Тарковского. С ним рядом – продюсер, спрашивает что, мол, из этих красот сделать-то можно, как денежный эквивалент вернуть? Кобрин говорит ему: «Ты с этим художником, как с «Курочкой рябой». Вроде бы зарезать и – в котел, тут тебе и бульон, и курятинки похряпать, а с другой стороны, вдруг яйца золотые нести начнет… Ждет и ждет, а кушать хочется, а в глазах то курица в бульоне, то яйца золотые прыгают. Блеск стоит то ли от золота, то ли от голода…»

В основном люди славные попадались, не те, что на «мамону упирались, как карлик за растрату» (была такая приговорка у Владимира Михайловича). Но были и иные, которым удавалось нагреть руки на творчестве Кобрина. «Бог им судья, – говорил Владимир Михайлович, – надо по ним свечку зажечь, помолиться…» Но таких было единицы.

Потом был 1995 год – «Век кино». Праздник жизни! Столько работы! От трех до десяти передач в месяц – небольшие фильмы от 5 до 15 минут, рассказывающие то о фильме, то о режиссере, то о стране или времени, киномарафон длинною в год. В бешеном ритме, часто просто до утра. Ночью композитор Кадимский пишет музыку, Тарнорудер – текст. Записывают диктора, сводят с музыкой, и – в эфир! Сейчас такое кажется невозможным. В параллель с «Веком кино» была работа для музея на Поклонной горе: 12 фильмов о войне, сложных полиэкранных изображений. Откуда только силы брались? Какие только песни Кобрин не пел, чтоб к утру нас расшевелить… Мы ржали как кони, многое из этого озорного фольклора слыша впервые! Не принимают фильм «Падение Берлина», вояки встали на дыбы, чтоб флаг над рейхстагом красный был, Кобрин им – мол, хроника, откуда красный? Но спорить с военными… Так и пришлось мне кадр за кадром, как Эйзенштейну, красить тот черный флаг в родные до боли цвета!

Работа никогда не заканчивалась, все было в движении. Комната-студия вечно менялась. Человек, попав туда месяца через два-три, мог ее и не узнать. Но парадокс состоял в том, что что бы ни покупалось – громоздкий монтажный стол для пленки, или самый большой в Москве телевизор, – места в нашей «подводной лодке» становилось только еще больше. Такие проблемы по вживлению в пространство чего-то нового он называл задачами на комбинаторику. Паутинки проводов опутывали всю квартиру. Кобрин чертил на компьютере схемы что и куда втыкать, и не мудрено, в тех зарослях мы и сами иногда путались.

Наша последняя командировка на съемки в Балтийск. Море, солнце, разваливающиеся ангары… Там был снят материал для фильмов «Абсолютно из ничего» и «Сон пляшущих человечков». Кобрин хотел вытащить туда следующую группу студентов. Не получилось. По вечерам после съемочного дня, я читал вслух статьи из книги М.М. Маковского «Язык-Миф-Культура, Символы жизни и жизнь символов». Мы увлеченно обсуждали ее, потому что это было точно о том кино, которое делал Кобрин. Как-то он мне сказал: «Зачем ты это читаешь? Оглянись на то что ты делаешь, ты ведь и так все чувствуешь, доверься наитию…Читая, мы почти не находим нового, а лишь подтверждаем уже знаемое, как будто вспоминаем давно прошедшие уроки». Десять дней пролетели быстро, он так и не вошел в море. «Зачем опошлять стихию?» – говорил он. И сравнивал воду с неизменной субстанцией, с твердью, не меняющейся во времени. А вот холмы, горы застывшие в скоротечной человеческой жизни, но все-таки живые волны земли.

Он часто мне снился, особенно в первый год после своего ухода от нас… Мы встретились возле его дома. Я знал, что его нет, а он, отшучиваясь как при жизни, сказал: пройдемся, покурим… Заходим в домоуправление, а там полно народа. Стулья откидные как в кинотеатре, но вместо экрана окошко как в поликлиннике. Спокойно подходят люди, называют себя, получают какие-то бумаги и уходят, Кобрин объяснил мне, что это выдают задания для живых людей которые хотят как-то помочь тем, кого уже нет среди них. «Конечно, – обрадовался я, – давайте, я сделаю все что нужно, я так хочу помочь…» «Вот например, – остановил меня он, – надо переписать «Войну и мир» Толстого, или «Мастер и Маргарита»… «Давайте «Мастера…». Я вспомнил, у Кобрина была попытка запуститься по Булгакову в совместной постановке с Наумовым и его студентами. «Я могу отсканировать и распечатать, это быстро…» «Ты не понял, – сказал Кобрин, - никакой машинерии, только руками! Все переписать своими руками, иначе никто там не разберет ничего и никому это не поможет!..»

…Или вот еще. Встречаю Валеру Максимова, который при жизни Кобрина помогал ему чем мог: то пленку, то кинотехнику подарит. Он говорит мне: «Кобрина хочешь повидать?!» И вот идем мы по дачному поселку, весна, деревья цветут, тишина. Открываем калитку и оказываемся в саду, где все заросло травой по пояс. Как трап из штакетника тянулся через это зеленое море подвесной мосток к домику в глубине сада. Неслышно, будто по воздуху мы пошли друг за другом. Винтовая железная, скрипучая лестница вела на балкон второго этажа. Мы поднялись, Кобрин сидел за столом, немного постаревший, улыбался приветливо приглашал взглядом садиться. Я не мог оторвать взгляд: все такой же, как в жизни, но глубже, мудрее и свободнее, что ли. У него на столе лежали инструменты для гравюры, штихеля, иглы, валики с краской, бумага и т.д. «Что это?» – спросил я. «Делаю фильм, – лукаво улыбаясь, ответил Кобрин. – Вот смотри…» В воздухе из ничего возник экран непривычной круглой формы, и там началась какая-то непонятная, но абсолютно вызывающая доверие и интерес жизнь: то ли люди, то ли молекулы или кристаллы, нечто невероятно красивое и гармоничное, наполненное любовью и светом, происходило на экране. Так же внезапно все исчезло. Я подошел поближе и взглянул на то, что он делает. Это была очень тонкая по технике исполнения гравюра. Рядом лежали пробные оттиски. «Вы занялись гравюрой?» – спросил я. «Да нет же, – ответил Кобрин, – это кадры для фильма, кадр за кадром. Правда, здорово?» Я опешил, представив гигантский труд, сколько времени на все это он тратил… Он улыбнулся и сказал, прочитав мои мысли: «Если ты о времени, то зря – его нет, есть только то что ты делаешь, это главное…»

Так и в жизни, он не признавал выходных. Мы работали всегда. В этом он напоминает мне отца, который говорил: «Как это, работать нельзя? А есть можно? Не понимаю…» И, делая что-то по выходным, прятался внутри двора, чтобы соседки не ворчали. Умер отец в тот же день, что и Кобрин, ровно через год. Теперь молясь за них, я надеюсь, что там они наконец-то встретились. Отец уважал Кобрина, видя его на кассетах, что я привозил, домой, или в тех редких передачах, что выходили на экран телевизора. Далекий от того, что делал Кобрин, отец видел в нем мудрого человека, уверенного в своих делах и из моих рассказов – заботливого учители. Когда Кобрин ушел, это было потрясением для всей моей семьи, мы потеряли родного человека. Как близко все, как будто вчера, и как уже навсегда…

Владимир Михайлович всегда нам говорил: «Я не могу научить таланту. Единственное, чему я научился в жизни и чем могу поделиться, – это умением выживать в невыносимых условиях. Снимать фильмы можно на всем. И если у меня отнимут кинопленку, я буду рисовать кадрики на туалетной бумаге».

Незадолго до его смерти мы стояли в коридоре, курили, и он шутил: «придется тебе хоронить меня». Мы смеялись, зная, что этого никогда не произойдет…

Николай Широкий
Навигация:

Главная
Фильмография
Статьи и интервью
Воспоминания
Призы и награды
Фотографии
Книги
Ссылки

О сайте
О Владимире Кобрине (2010)
Артём Лоенко, email: artyom.loenko@mac.com